Артем Мичурин - Еда и патроны

Артем Мичурин —

Еда и патроны 3

Песни мёртвых соловьёв

В ярко освещённой ртутными лампами комнате находились два человека. Их синие халаты резко контрастировали с ослепительной белизной кафеля и холодной серостью полированной стали. Только одна деталь выделялась здесь ещё резче — багровая лужа под вскрытой черепной коробкой трёхгодовалого ребёнка.

— Так нельзя, Алексей Павлович, — качал головой человек, нервно шагая туда-сюда вдоль стены. — Так… неправильно.

— Подойди, — ответил второй. — Давай-давай, иди сюда. Смотри. Видишь? — палец с выбеленной постоянными дезинфекциями кожей ткнулся в оголённый мозг, вызвав судорожную тряску пристёгнутых ремнями конечностей подопытного. — Это патология. И она развивается. У кого-то в меньшей степени, у кого-то — в большей. Но вся партия повреждена. Ты понимаешь? Вся!

— А как же результаты, показатели? Мы так долго этого добивались! Давайте подождём хотя бы год. Ведь вы не знаете наверняка.

— Знаю. Ждать нечего. Через год проблема только усугубится. Образцы бесперспективны. К моменту достижения репродуктивного возраста они станут либо «овощами», либо неуправляемыми психопатами. Как ни прискорбно, но это факт.

— И что же теперь будет?

— От них придётся избавиться. А мы, Евгений, — пожилой человек в очках вытер руку о полотенце и положил её на плечо своему ассистенту, — продолжим работать. Одна неудача — ещё не конец.

Самосвал остановился возле полузатопленой канавы. Водитель с пассажиром вылезли из кабины и принялись отвязывать укрывающий кузов брезент.

— Чёрт, ну и вонища. Нахрена эту возню затеяли? Есть же печь.

— Хочешь, чтобы над базой чёрная копоть столбом стояла? Тоже мне, барышня кисейная. Развязывай живее.

Водитель вернулся в кабину, и гидроцилиндры зашипели, поднимая кузов.

Заросшая ряской вода вспенилась от сыплющихся в неё тел.

— Твою мать, — пассажир упёрся кулаками в бока, глядя на поднявшийся из болотца островок. — Перебор.

— Не поместились что ли? — высунулся из кабины водитель.

— Да. Нужно было в два захода сыпать.

— Хреново.

— И чего ты на меня уставился? Даже не думай. Я туда не полезу. Охота порядок наводить — бери лопату и херачь сам.

— Ты как со старшим по званию разговариваешь? — в шутку возмутился водитель.

— Можешь на меня рапорт подать, — со всей серьёзностью ответил пассажир. — Но я этим заниматься не буду.

— Ладно, хрен с ним. Пусть падальщики разберутся. Да и жара… Через пару дней осядет. Залезай, возвращаемся.

Июнь две тысячи пятьдесят первого года был жарким. К полудню солнце пропекало землю так, что у её поверхности играл воздушный муар, превращающий линию горизонта в размытую полосу склейки синего неба с желтовато-зелёной заокской равниной.

Утратившая былую сочность пыльная трава шуршала под сапогами и, распрямляясь, цепляла полы длинного плаща из тонкой, песочного цвета, кожи. Укрывающая голову путника широкополая шляпа роняла тень на обветренное лицо, плечи и грудь, перетянутую по диагонали ружейным ремнём. Солнечные отсветы, в такт шагу, бежали по воронёным стволам ИЖ-43 и гасли, вспыхнув на дульных срезах яркими искрами.

От изнуряющей духоты спасала только стремительно пустеющая фляга с подсоленной водой, да редкие порывы ветра. Но в последние полчаса и ветер перестал быть союзником. Вместо желанной свежести он приносил только смрад гниющего мяса, набирающий силу с каждой минутой.

— Господи боже, — путник замедлил ход, приближаясь к источнику зловония.

Над поверхностью скопившейся в канаве мутной воды поднималась гора детских тел. На всех были мешковатые длинные рубахи с короткими рукавами, когда-то белые. Кожа под палящим солнцем уже подёрнулась трупной чернотой. Закатившиеся глаза полуприкрыты. Из ртов вывалились распухшие языки.

Путник сделал ещё несколько шагов к чудовищной находке и остановился, присматриваясь.

В куче мёртвых тел появилось движение.

Крыса, соблазнившаяся ароматом падали, не поленилась одолеть водную преграду и теперь, довольная, сидела на трупах, грызя детскую руку.

Но путника заинтересовало другое — пальцы на руке шевелились.

Глава 1

Ты задавался когда-нибудь вопросом — что ждёт тебя после смерти? Наверняка задавался. Каждый хочет знать. А ещё каждый хочет попасть в рай. Туда, где молочные реки текут меж кисельных берегов, и юные девы готовы исполнить любой каприз, стоит лишь пожелать. Я обязательно буду там. Что? Слишком самонадеянно? Вовсе нет. Никакой самонадеянности, только логика. Ведь после смерти, как пить дать, что-то должно измениться. Иначе, какой смысл? А учитывая тот факт, что я родился и вырос в аду… Ну, ты понимаешь. Кроме как в рай, деваться мне больше некуда.

Своих родителей я не знаю. Да и насчёт собственного возраста не уверен. Валет рассказывал, что мне было года три, когда он меня подобрал. Может и так, а может, выживший из ума старый хрен опять напутал с перепоя. Теперь уже не спросишь. Странное дело — никогда не любил этого гавнюка, хоть он и был единственным взрослым, рядом с которым я мог не опасаться за свою жизнь, единственным, кто обо мне заботился. Но сколько себя помню, я всегда знал — мы разные. И дело здесь не в том, что у меня жёлтые глаза, светящиеся в темноте как у собаки и позволяющие видеть ночью не намного хуже, чем при свете солнца, а Валету спятившая от радиации мать-природа подарила лишь бесполезный отросток в виде недоразвитой третьей руки под правой лопаткой. Я никогда не испытывал к своему благодетелю сыновних чувств. Он был для меня просто наставником, знающим своё дело вором и аферистом, бравшим под крыло малолеток, которые могли быть ему полезны. Нас таких набралось четверо.

Память — странная штука. Совсем не помню первые два года в старом доме. Хотя Валет говорил, что я был смышлёным, даже слишком смышлёным для своего возраста. Только обрывки: колючий соломенный матрас в углу; забавный, похожий на конскую голову рисунок древесных волокон на закопчённом дощатом потолке; пустырь рядом, с полусгнившей чёрной от мазута цистерной, её запах… Зато отлично помню переезд на новое место.

В те времена Арзамас ещё не успел стать главным пристанищем отверженных, а проще говоря — выгребной ямой человечества. Нас было меньше половины. Основная масса будущих граждан этой клоаки обитала севернее, в хаотичном скоплении сросшихся воедино посёлков, которое они именовали городом. Город Триэн. Красиво. Звучит как гитарный аккорд, мягко, тягуче. А в действительности это всего лишь три буквы «Н» — Новый Нижний Новгород. Оглушительно громкое имя для столь жалкого убожества. Из-за близости к своему мёртвому прародителю там заметно фонило даже спустя полвека с окончания Сорокаминутной войны. Зато ни один лац в Триэн носа не совал. Долгое время он оставался единственным крупным поселением, в котором мутанты были полноправными хозяевами. Вплоть до исхода на юг.

В пятьдесят третьем же Арзамас представлял собой средней руки город с несколькими кое-как держащимися на плаву предприятиями и почти дармовой рабочей силой. Его население делилось примерно так: один процент — хозяева, десять процентов — хозяйская охрана, двадцать процентов — квалифицированная обслуга, ещё двадцать пять — торгаши, ремесленники, ростовщики и прочая мелкая шваль из лацев. Остальные — мы, мутанты, низшее сословие, нелюди. Терпели нас, руководствуясь исключительно соображениями экономии. Если только что поднявшийся из канавы и не успевший стереть с рожи лошадиное говно лац просил за неделю необременительной работы двадцать монет, то любой мутант довольствовался десятью, выполняя роль гужевого скота или вкалывая на гипсовой шахте, а зачастую и то, и другое одновременно. Тружеников кайла отправляли в забой практически сразу, как только взрывники сматывали шнур, работали в две смены, грузили породу в телеги, поднимали наверх, потом возвращались взрывники, и всё повторялось. Отводить целую ночь для вентиляции шахты считалось «нецелесообразным». Поэтому срок службы одного забойщика обычно не превышал пяти лет, отмахав которые, он превращался в дряхлую полуслепую развалину с загипсованными лёгкими. Но у большинства не было и такой работы.

Шальная ракета, ухнувшая в пяти километрах от границ довоенного Арзамаса, помогла весьма чётко обозначить административно-территориальное деление города. Не пострадавший от ударной волны юго-восток превратился в Чистый район, свободный от мутантов. А разрушенный процентов на восемьдесят северо-запад «щедрые» власти любезно отдали нам. В народе эта часть города обрела имя «Поле». От Чистого района Поле, согласно всем правилам мелиорации, отделялось Межой, пересекающей город с юго-запада на северо-восток по улицам Луначарского, Калинина, Красный путь, Казанской и проспекту Ленина. Чем ближе жильё располагалось к Меже, тем дороже оно стоило, а плотность застройки возрастала кратно. В обратную же сторону Поле, чем дальше, тем больше, соответствовало собственному имени. Лично я никогда не понимал такой тяги батраков к хозяевам. Тем не менее, близость к Чистому району считалась у подавляющего большинства полевых обитателей неотъемлемой составляющей успеха. Хотя плюсов от такого соседства было немного: стреляли реже, трупы с улиц убирались оперативнее, единственная на весь город пожарная команда могла проявить милосердие и помочь с тушением, да и то лишь первым двум рядам, так как за Межу огнеборцы не совались ни при каких обстоятельствах.