Алексей Иванов - Броневая рапсодия. Страница 2

Не мог догадаться тогда гомельский парнишка, что ему выпадет и большее: лично узнать товарища Михайлова в замечательном советском полководце М. В. Фрунзе, а потом учиться несколько лет в военной академии его имени.

Сгущались тучи контрреволюционных мятежей. Темными августовскими ночами застучали по рельсам эшелоны. Из теплушек неслись залихватские песни, конское ржание. У классных вагонов — золотые погоны, аксельбанты, звон шпор, сабель. Корниловцы!

Комитет на срочном заседании постановил: «Дальше Гомеля не пускать. С солдатами, казаками провести работу, открыть им глаза». Застучали колеса потише, а потом вовсе замолкли. Двадцать пять эшелонов застыли в тупиках и на запасных путях. Поездные бригады неторопливо копались на паровозах. Между тем вдоль составов ходили кому было поручено комитетом. Среди них и молодые гомельчане Николай Пенежко, Александр Лизюков и другие. Для вида заглянут в буксы, брякнут крышками а потом:

— Служивые, махорочки не найдется?

— Закуривай, мастеровые, не жалко. Скоро тронемся?

— Куда это вы собрались?

— Немецких шпионов давить.

— Что ж вы, вояки, от фронта мотаете в другую сторону? Вас ведь своих бить везут…

Как-то напоролись на поручика. Тот выхватил маузер, бросился на Пенежко. Не ударь Саша под офицерский локоть, лежать бы стрелочнику на шпалах. Едва его уволок от беды подальше. Осталась на щеке отметина. Только корниловцам не полегчало. Ни один из тех эшелонов дальше не тронулся.

Берегли гомельские большевики людей как могли. За каждого человека боролись. Вселяли веру в то, что новую, светлую жизнь надо строить справедливо, чтобы она была очищена от жадности и злобы, других недугов. Может быть, именно этим объясняется дружный напор рабочих, ремесленников, разночинцев на демонстрациях, маевках, перед которым часто пятились лавочники, фабриканты, лабазники, их челядь.

Недаром в октябрьские дни без сопротивления разоружили полицию, упразднили городскую думу и обнародовали: «Президиум исполнительного комитета Гомельского Совета рабочих и солдатских депутатов доводит до сведения: 1) вся власть в Гомеле перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов…».

Эти крупные, как театральные афиши, листы расклеивал вместе с отцом и старшими братьями семилетний Петруша. Тогда же простились с Евгением. Ушел он добровольцем с отрядом Красной гвардии.

Время набирало скорость. Враги внешне пятились, а скрытно перестраивались, готовились. В ресторанах и загородных дворцах, на свадьбах и похоронах устанавливались связи, плелась паутина мятежников, намечались центры руководства заговорами. Невидимая и неслышимая работа. Заметить ее было нелегко.

Едва стала налаживаться жизнь, как в Гомель вступили кайзеровские войска. Оккупанты принесли кабалу потяжелее царской. Все стало «ферботен» (запрещено). За нарушение людей отправляли за колючую проволоку или под трибунал, у которого была одна кара — расстрел…

Короткая пулеметная очередь оборвала воспоминания Лизюкова. Изготовившись к стрельбе, Александр осторожно выглянул из-за мешка с песком. Темные фигурки осаждающих гостиницу перебегали от укрытия к укрытию. Ближе и ближе. Уже слышны голоса. Приземистый длиннорукий человек в офицерском френче, размахивая наганом, торопил:

— Заходи правее!

«Мачигин! — узнал Лизюков бывшего командира 68-го стрелкового полка 2-й Тульской бригады, — Тоже сменил кожу. На митингах разливался соловьем про свободу, равенство, братство. Теперь ясно для чего».

Мачигин, Степин и другие офицеры царской армии до середины марта 1919 года тихой сапой разлагали батальоны, подразделения разведчиков, артиллеристов. Возглавлял заговор начальник хозяйственной команды 67-го стрелкового полка Стрекопытов, один из руководителей полесского повстанческого комитета, имевший крепкую связь с белогвардейским «Союзом спасения родины и революции».

Бывший штабс-капитан с тонким расчетом выбрал интендантскую должность. В руках заговорщиков оказалось снабжение частей, подразделений. Оборотистый снабженец быстро договорился с местными торговцами, сельскими богатеями, уголовниками. Начались тщательно спланированные акции: вагонами исчезали продовольствие, снаряжение, обмундирование. Заметая следы, подчиненные начхоза торопливо, первыми докладывали о пропажах в ЧК, представляли «неопровержимые улики» на расхитителей. Так под трибунал попал и стрелочник Николай Пенежко, у которого, после того как он сопровождал вагон с продовольствием для госпиталя, обнаружили в будке куль муки, ящик с тушенкой.

Тогда Мачигин требовал расстрелять мародера. Сейчас сам бежит в одной цепи с уголовниками и Николаем Пенежко. До чего докатилось «высокое благородие»!

Размеренным движением Александр дослал патрон. Куда девалось прежнее волнение! Уверенно совместил прорезь прицела с мушкой под грудью предателя…

— Товарищи, не стреляйте! Не стреляйте!

В наступившей тишине все увидели на балконе «Савоя», открытом любому выстрелу, председателя ЧК Ивана Ивановича Ланге. В черной кожанке, без кобуры, он стоял привычно спокойно, как на митинге, подняв широкую правую ладонь.

— Вас обманули враги революции, — начал он. — Они хотят вашими руками задушить Советскую власть. Не верьте провокаторам, особенно Стрекопытову…

Почти одновременно раздалось несколько выстрелов. Ланге пошатнулся, схватился за перила и, прежде чем упасть, крикнул:

— Не верьте, товарищи!..

Так и не успел Лизюков покарать меткой пулей отступника Мачигина. Тот скрылся за перевернутым фургоном. Пальба опоясала гостиницу. Осаждающие сжимались для очередного броска. За остатками каменной стены собралось до сотни пехотинцев. Сбились в тесную толпу. Несколько человек разжигали огромный костер. Кидали в него мокрую траву, промасленную ветошь, солому, прелое сено, листья. Черно-бурый дым надвигался на «Савой».

«Задымят, ослепят, и тогда… — мелькнуло у Александра. — Тогда с ними не справимся».

Не теряя ни минуты, он взбежал по лестнице на чердак. Выбил овальное окно. Широко размахнулся. Первая граната упала на гребень стены, подскочила и разорвалась над фуражками и папахами. Вторая и третья одна за другой угодили прямо в костер. Ухнул в небо столб огня, рассыпался фейерверком малиново-багровых головешек. Всплеснулся истошный вой с отборной матерщиной. Затем все стихло. Постепенно угасла стрельба. Атакующие откатились.

— Дай обниму тебя, Александр Ильич! — Иван Пенежко облапил Лизюкова. — Опять мы их умыли!

Такой же рослый, как и брат, он спешил по чердаку с пулеметом, чтобы установить его на более подходящей позиции. Кровавый бинт волочился за слесарем.

— Ранило?

— Пустяк…

Надежный парень, золотые руки. «Может все», — представлял его цеховой мастер. Это Ивана Пенежко немцы под конвоем водили в гараж бронеотряда. Задабривали, обещали взять в Германию, лишь бы согласился работать на них. Белорус-богатырь не унывал в сопровождении конвойного и без него. Мастак был на разные потешки.

В июле 1918 года оккупанты задумали попугать броневиком бастующих рабочих железнодорожных мастерских. Иван с утра щедро угостил самогоном водителя, а командиру экипажа фельдфебелю предложил спор о том, что машина не обгонит человека.

— Тебя? — ткнул его в грудь захмелевший немец.

— Ни за что, — уверял слесарь.

Броневик, предназначенный для устрашения крамольников, рванул за Иваном по узенькой улочке. Высовываясь из башни, фельдфебель покрикивал водителю: «Шнель, шнель!» Состязание кончилось тем, что машина врезалась в вековой дуб. Фельдфебеля выбросило на косогор. Едва живого унесли его в лазарет.

На месте падения Пенежко подобрал «трофеи»: миниатюрный портрет и письмо, с которыми развеселый пришел к Лизюковым:

— Вот выспорил, а прочитать не могу.

Читали вместе с отцом. На портрете был изображен Фридрих Второй. Гравер вывел его хвастливые слова: «Я пойду своим прямым путем, буду делать все, что сочту нужным. Ничто меня не остановит!» Письмо предназначалось Отто Виммеру из Гослара. Вначале в нем речь шла о том, что Германия двинула против русских мощную силу, одетую в броню. И что же? «Лапотники» не разбежались. Напротив. Автор перечислял имена погибших солдат, офицеров. Молил бога, чтобы ему довелось вернуться в родной Гослар. Письмо заканчивалось стихами:

«Будь проклят тот, кого, как вал,
Гордыни буйство одолеет.
Кто, немцем будучи, затеет,
Что корсиканец затевал!»

— Непонятно, — вздохнул Пенежко. — Стоило ли из-за этого спорить? Чьи стихи-то?

— Очень даже стоило, — рассмеялся Илья Устинович. — А стихи — пророческие. Написал их немецкий поэт Гейне. Напоминает им судьбу Наполеона…

В парадном зале осажденной гостиницы, возле постели раненого Ланге, шло короткое заседание ревкома. Его председатель Семен Самуилович Комиссаров обрисовал положение гарнизона. Боеприпасы на исходе. Ряды защитников редеют.