Андрей Лях - Реквием по пилоту. Страница 86

Что же касается Звонаря, то уж тут-то все ясно до последней детали. Этот чудила долго раздумывать не станет, а завернет свои девяносто шестые десятизарядки (вот уж топорный-то символ вольной жизни!) в какой-нибудь свитер и на попутках потащится на Тратеру. Денег, по своей идиотской принципиальности, возьмет полкопейки и будет на бобах искать вдохновения, просветления и еще невесть чего. Короче, это уж точно — первое, что предстоит увидеть возле стародавних тайников знаменитого Соборного дуба, — это разномастную бороду приятеля и компаньона. И прекрасно, и пусть себе — вдвоем намного веселее.

О ком Рамирес совершенно не волновался, так это о жене. Прощай, Снежная королева! Ты, конечно, первым делом ринешься искать банковские счета и найдешь, что положено. А чего не положено, не найдешь, сколько ни ищи: у тебя самой достаточно, и уж кто-кто, а ты не пропадешь. Спустя какое-то время, сейчас ох как трудно сказать, когда именно, в некоем тихом местечке появится никому не знакомый, но чрезвычайно обаятельный человек (с настоящими документами), и этому человеку очень понадобятся деньги. Его никак нельзя обездолить.

А дочь… Честно говоря, пора отдохнуть от этого несуразного отцовства. Вот уж, что называется, пустые хлопоты. Что она там ему наговорила в последний раз? Где-то, через много лет, они встретятся, она ему что-то расскажет об их жизни… вздор какой-то. Нет уж, прощай, дорогая дочурка. Радости от тебя было немного. Разбирайся-ка сама со своими сложностями.

А бог с тобой, с проклятою,
С твоею верной клятвою
О том, что будешь ждать меня ты долгие года.

Пиредра засмеялся.

А ну тебя, патлатую,
Тебя саму и мать твою.
Прощай, живи, как хочешь, я уехал навсегда.

Все!

Первый снег выпал второго ноября, ночью. Нехотя, словно с трудом, рассвело, и проступил лес — еще желто-багряный, но с белыми полянами и травой, сплошь схваченной игольчатым инеем. На шоссе, там, где не было остановки, а стоял щит с надписью «Территория правительственного объекта. Проход запрещен», притормозил аэропортовский автобус, и единственный пассажир — плотный пожилой человек в меховой куртке, с «дипломатом» в руке — тяжело соступил на землю. Автобус уехал, а человек спустился с шоссе, прошел под щитом и побрел через лес, который здесь уходил вниз, следуя за пологим склоном, там сливался в одну пеструю осеннюю полосу, а дальше вновь поднимался вверх, скрывая вершины холмов, и в той дали над ним вырастала в хмурое небо стеклянная колонна Института Контакта.

Человек с «дипломатом» был Диноэл Терра-Эттин, отец Эрлена, тот, чье имя долгое время считалось символом Контакта, а также символом Контакта второго и третьего порядка, и шестого максвелловского уровня, и много еще чего. Для целого поколения ветеранов ИК он был центром бесконечных сплетен, скандалов («Слыхали, что отчебучил?») и непрерывного женского сюсюканья («Ах, наш милый Динчик!»). Портреты его в ту пору обошли обложки всех журналов.

Те времена давно прошли. Мало он теперь похож на те свои портреты. На них он если и не был писаным красавцем, то уж юным и неодолимо привлекательным несомненно, с шальной искрой в глазах, способной воспламенять сердца женщин любого возраста и воспитания. Волосы с рыжим огнем, дерзость и загадка во взоре, белозубая улыбка, избытка мужественности, правда, не ощущается, зато очарования хоть отбавляй.

Теперь… Теперь — старый кабан, потрепанный годами и собачьими клыками. От шевелюры остался седой ежик, сплошные морщины захватили даже веки, шея, как у ящера, под глазами мешки в узоре. Старик, да еще здорово пьющий старик. Какая уж там искра.

Что же, все верно. Однако солнце, опалившее Диноэла до подлинной краснокожести, не сожгло его в далекой стороне, а годы одиночества не притупили разума. Шаг Дина еще тверд, а взгляд по-прежнему голубых глаз ясен, сосредоточен и спокоен до невозмутимости. Вообще, посмотрев на его лицо, можно лишь подивиться и позавидовать интуиции Рамиреса, столь своевременно отбывшего искать счастья подальше от стен легендарной Консьержери.

Тропинка опускалась все ниже и ниже и вывела Диноэла на берег одной из речушек, протекавших по территории Института, — пожалуй, самой крупной из всех, с неожиданным славянским именем Невежна. Было уже совсем светло, солнце сровнялось с верхушками деревьев, белое, красное, желтое пало на воду и соединилось с ее ледяной зеленью, тени протянулись с берега на берег. Само зеркало казалось неподвижным, над ним лениво изгибались прозрачные туманные вуали. За неровным прирусловым валом залегла темнота, нависал черный ивняк с проросшей между ним малиной, их опрокинутое изображение графически четко смотрело из воды, а выше, на фоне леса, белел ломаный рисунок скелетов стеблей и высоких зонтиков цикуты.

Напротив, на правом берегу, где остановился Диноэл, погруженные в траву, а отчасти и в воду, лежали лодки. Все в них, что было открыто небу: скамейки, края бортов, горбы уключин, — все белой стоячей шубой покрывал снег, а там, куда он не смог добраться, блестело влагой потемневшее дерево; трава, обнимавшая бока лодок, стала колюче-заиндевелой, и там и сям были видны замерзшие зелено-желтые стрелы с черным осенним рисунком.

Выше по течению лодки были аккуратно вытащены на берег и уложены одна в другую, образуя фигуру наподобие чешуи, череда их белевших ребер и съеденных тенью уступов под ними напоминала выброшенные течением раковины. Рядом с ними через речку вел мостик на ушедших почти вровень с водой сваях, широкие доски его поблескивали от тончайшей наледи.

За мостом вновь начиналась белизна и осенний убор деревьев, поднимающихся по склону; к рассыпанным по снегу кроваво-красным кленовым листьям уже успела прилипнуть желтая березовая мелочь. В сумраке подступившего леса можно было разглядеть глубокие провалы под корнями деревьев на оползнях, а левее, перед мостиком, где река делала поворот, на крохотном островке щетинились копья начисто облетевшего за ночь орешника.

Дальше, на холмах, вновь играли в мозаику белые пятна прогалин и разноцветной листвы, на самом же гребне серела давно покинутая развалюха, и к ее разъехавшимся бревнам жалась тонкая красная рябинка. Было тихо, ни дуновения ветерка, и лишь какая-то пичуга негромко, с перерывами затягивала свою песню, каждый раз обрывая на самой высокой ноте, и, чуть подумав, начинала сначала. Справа к Диноэлу подобралась угловатая трехпалая тень, он обернулся.

Сосна. Одна, вышедшая из компании сестер у обрыва, с редкой, сбитой на сторону шапкой хвойной кроны; единственная, самая длинная мертвая корявая ветка с шелухой коры у основания оставалась голой и угрюмо упиралась в небо, словно посылая кому-то безмолвное проклятие. Прямо под сосной начинался размытый глинистый откос, и один из корней выходил из земли, выступая над рекой, и коленом уходил обратно, свешивая бахрому мелких корешков.

Ну что же, Скиф, подумал Диноэл, вот я и вернулся.